Несколько лет назад во время одного путешествия у меня родилась идея шкалы оценки степени развития «местного» общества. Его, как ни странно, невероятно точно отражают «места общего присутствия» – почтовые и банковские отделения, больницы, школы, – в первую очередь, и только во вторую, так сказать, культурно-развлекательные и торговые учреждения – музеи, театры, концертные залы, стадионы, торговые молы. «Вторая очередь» – объекты особенные, штучные. Отнюдь не самые показательные для представления о том, чем живут и дышат аборигены.

Больной вопрос: в городе какого века живет современный петербуржец? Только не XXI. Развитие архитектуры остановилось в Петербурге. Безликие строения последних 15 лет навевают тоску. На их фоне даже имперские ансамбли заводских корпусов и просторы населенных «кораблей» последних советских лет, выглядят современно. Похоже, новые материалы и технологии нисколько не влияют на эстетические воззрения заказчиков и архитекторов. И вообще, влияют ли технологии на уровень эстетических взглядов? Вопрос открытый. Худо-бедно, но современные петербургские архитекторы научились создавать оригинальные жилые и общественные интерьеры, о которых пишут на страницах глянцевых журналов, но это ведь не задача архитектора, а «допуслуга» в рамках единой концепции построенного... Обычно. Где-то там.

Почему у москвича, лондонца, пекинца, парижанина или жителя Нью-Йорка есть выбор, в какой «архитектуре» жить, а петербуржец по-прежнему оперирует категориями типа «старый фонд» и «новостройка», «качественная» и «некачественная» и т. п.? Наверное, одно из самых сильных архитектурных впечатлений от посещения Германии и Швейцарии – это архитектура школ. Обычных. Какие у нас принято называть средними. Единственная аналогия в родных петербургских «стенах», пожалуй, детский сад в переулке Джамбула. Представляется, что человек, который ходит в такое образовательное учреждение, будь это детский сад или музыкальная школа, с детства начинает воспринимать мир в образах необычного, неусредненного, наполненного ассоциациями пространства. В дальнейшем он будет готов воспринимать «необычность» и «оригинальность» как нормальное, естественное свойство жизни.

Без сомнения, строить штучные объекты, наподобие Мариинского-2, тоже надо, и конкурсы архитектурные проводить обязательно. Но на этих объектах ни архитектор не научится, как «надо», ни горожанин не поймет, как «не надо». Строительство нестандартных произведений архитектурного искусства – занятие весьма полезное, как для создателя, так и для заказчика. Оба имени останутся в анналах истории и архитектурная мелодия переживет своих создателей, если все будет сделано на совесть. Но что несет «проталкивание» нового строительства для заказчика, с одной стороны, так и для обывателя, с другой? Обвинения в неграмотности, неуважении, некомпетентности, отсутствии вкуса и так далее, – причем, с обеих сторон. Раздражение от непривычных форм, неготовность воспринимать технологии и новый стиль жизни остается у обывателя надолго, консервируя определенную отсталость мышления и нежелание меняться.

Вывод напрашивается сам собой – современной архитектуры петербуржцам не видать в ближайшие 15-20 лет. Современные постройки, без сомнения, мы видим и будем все чаще видеть – «город же растет, развивается!». Но провинциальное сознание и провинциальное житие иначе как временем и впечатлениями не переломить. Наверное, пока не появятся школы, построенные пусть и «там» выученными специалистами, архитекторов мирового уровня у нас не появится. И с архитектурой пока повременим.