В традиционном обществе докапиталистической эры власть была представлена в сугубо авторитарных формах. Традиции или божественная воля воплощались в конкретном носителе (будь то египетский фараон, римский император или на худой конец царь всея Руси), который, опираясь на эти самые традиции, управлял обществом и страной.

Но по мере становления рынка возникли новые властные отношения и законы, которые в постиндустриальную эпоху окончательно сформировались в многосложную систему равнодействующих властей – политических, экономических, информационных, культурно­символьных. Возникло «безличное поле власти», с трудом идентифицируемое, но ощутимо воздействующее на человека. Все это привело к тому, что в начале нынешнего тысячелетия безличная власть стала преобладать над персонифицированной. Как неизбежное следствие рыночной экономики основной целью этой власти до недавнего времени был поиск и насыщение новых рынков. Но поскольку число рынков объективно ограничено, главным ее назначением постепенно становится создание новых потребностей, зачастую бесполезных и бессмысленных. Типичным примером сегодня является мода, емкость рынка которой исчисляется сотнями миллиардов долларов. В то же время на образование и культуру приходится существенно меньше.

Под воздействием этих потребностей формируется новый образ жизни, возникают принципиально иные социальные связи и отношения. Происходит деконструкция мировоззренческих ценностей и этических норм. Разрушаются традиционные социальные скрепы: свобода от церкви, от семьи, от национальности, от культурных корней. Безличной власти требуется максимально свободное перемещение финансовых и трудовых ресурсов в глобальном масштабе. А для этого у человека как трудовой единицы не должно быть иной идентичности, кроме профессиональной – ни религиозной, ни национальной, ни семейной, ни даже половой (чтобы совсем убить в человеке его сексуальную природу, возник жупел сексуального домогательства).

Социальный статус человека стал рассматриваться через призму его потребительской активности, граничащей с потреблятством. Смысл подобного потреблятства – в бесконечном животно­машинном усвоении вещей, утилитарная целесообразность которых уступает место их символической ценности. Вещи становятся атрибутами успеха, социального престижа, карьерного роста.

Сама природа этого явления не имеет ограничений, такой образ жизни превращается в погоню за все новыми симулякрами (ложными символами) успеха, порождая у потребителя чувство постоянной неудовлетворенности (всегда остаются вещи, еще не употребленные), неосознанной тревоги, страха «отстать от жизни». Тем самым власть потреблятства ограничивает свободу человека, сведя его личностную самореализацию к беспредельному росту его потребительской активности. Эта власть увеличивает разочарование человека в себе и окружающем мире, переходящее в социальную апатию, порождая буйные всплески депрессии и тупые формы шизофрении.

А поскольку «источник болезни» потребителем не дифференцируем, то и «лечение» невозможно. Видимо, человек «обречен» потреблять до тех пор, пока его человеческая природа не будет полностью истощена, пока потреблять будет уже нечего.

И «лишь после всеобщего оскудения, когда все природные ресурсы будут использованы, возможен отказ от потребляющей системы в пользу созидательной, творческой» (Жан Бодрийяр).

P.S.: Природные катаклизмы последнего времени (тайфун в Таиланде, ураганы Катрин и Рита, землетрясение в Пакистане), ускоряя энтропийные процессы, вселяют надежду, что человек перед угрозой тотального истребления быстрее перейдет от эксплуататорского способа жизнедеятельности к созидательному.